Что зачинает колдовскую книгу, Которую века - за родом род - Не отдадут безгласному забвенью; Усердный Снорри в позабытой Фуле, Спасающий в неспешной полутьме Или в ночи, когда не спит лишь память, Богов и руны северных племен, Безвестный Шопенгауэр, уже Провидящий устройство мирозданья; Уитмен, в жалкой бруклинской газетке, Где пахнет краскою и табаком, Пришедший к исполинскому решенью Стать каждым из живущих на земле И всех вместить в единственную книгу; Убийца Авелино Арредондо, Над Бордой в утреннем Монтевидео Сдающийся полиции, клянясь, Что подготовил дело в одиночку; Солдат, в Нормандии нашедший смерть, Солдат, нашедший гибель в Галилее. Но этого всего могло не быть И, в общем, не было. Мы представляем Их в нерушимом и едином прошлом, А все вершится лишь сейчас, в просвете Меж канувшим и предстоящим, в миг, Когда клепсидра смаргивает каплю. И призрачное прошлое - всего лишь Музей недвижных восковых фигур И сонм литературных отражений, Что заблудились в зеркалах времен. Бренн, Карл Двенадцатый и Эйрик Рыжий И этот день хранимы не твоим Воспоминаньем, а своим бессмертьем.

Джону Китсу (1795-1821)

С рожденья до безвременной могилы Ты подчинялся красоте жестокой, Стерегшей всюду, словно воля рока И помощь случая. Она сквозила В туманах Темзы, на полях изданья Античных мифов, в неизменной раме Дней с их общедоступными дарами, В словах, в прохожих, в поцелуях